[Отдел безопасности. Мошенничество в страховании ]
Главная » Статьи » Обсуждение страхования » Обсуждение работы СК в Укриане

Рассуждения о страхе

Валерий Подорога

Взгляд: «черные пули»


Подорога В. Мимесис. Материалы по аналитической антропологии литературы.



Сцена первоначального ужаса, остаточные образы которой или отдельные знаки можно найти у Гоголя и в других, более поздних текстах. Подобные картины с большим вдохновением и мастерством описываются в «Страшной мести», «Вие», «Портрете», и даже в «Ревизоре» мы найдем конспективное повторение этой первоначальной сцены. Сцена первоначального ужаса непрерывно повторяется, словно это один и тот же ночной кошмар:

«Странный ропот и пронзительный визг раздался под глухими сводами; в стеклах окон слышалось какое-то отвратительное царапанье, и вдруг сквозь окна и двери посыпалось с шумом множество гномов, в таких чудовищных образах, в каких еще не представлялось ему ничто, даже во сне. Он увидел вдруг такое множество отвратительных крыл, ног и членов, каких не в силах бы был разобрать охваченный ужасом наблюдатель! Выше всех возвышалось странное существо в виде правильной пирамиды, покрытое слизью. Вместо ног у него были внизу с одной стороны половина челюсти, с другой другая; вверху, на самой верхушке этой пирамиды, высовывался беспрестанно длинный язык и беспрерывно ломался на все стороны. На противоположном клиросе уселось белое, широкое, с какими-то отвисшими до полу белыми мешками вместо ног; вместо рук, ушей, глаз висели такие же белые мешки. Немного далее возвышалось какое-то черное, все покрытое чешуёю, с множеством тонких рук, сложенных на груди, и вместо головы вверху у него была синяя человеческая рука. Огромный, величиной почти со слона, таракан остановился у дверей и просунул свои усы. С вершины самого купола со стуком грянулось на средину церкви какое-то черное, все состоявшее из одних ног; эти ноги бились по полу и выгибались, как будто чудовище желало подняться. Одно какое-то красновато-синее, без рук, без ног, протягивало на далекое пространство два своих хобота и как будто искало кого-то. Множество других, которых уже не мог различить испуганный глаз, ходили, летали и ползали в разных направлениях; одно состояло только из головы, другое из отвратительного крыла, летавшего с каким-то нестерпимым шипеньем».



«Вдруг... среди тишины... он слышит опять отвратительное царапанье, свист, шум и звон в окнах. С робостью зажмурил он глаза и прекратил на время чтение. Не отворяя глаз, он слышал, как вдруг грянуло об пол целое множество, сопровождаемое разными стуками, глухими, звонкими, мягкими, визгливыми. Немного приподнял он глаз свой и с поспешность закрыл опять: ужас!.. это были все вчерашние гномы; разница в том, что он увидел между ними множество новых. Почти насупротив его стояло высокое, которого черный скелет выдвинулся на поверхность и сквозь темные ребра его мелькало желтое тело. В стороне стояло тонкое и длинное, как палка, состоявшее из одних только глаз с ресницами. Далее занимало почти всю стену огромное чудовище и стояло в перепутанных волосах, как будто в лесу. Сквозь сеть волос этих глядели два ужасных глаза. Со страхом глянул он вверх: над ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря с тысячью протянутых из середины клещей и скорпионных жал. Черная земля висела на них клоками. С ужасом потупил он глаза свои в книгу. Гномы подняли шум чешуями отвратительных хвостов своих, когтистыми ногами и визжавшими крыльями, и он слышал только, как они искали его во всех углах. Это выгнало последний остаток хмеля, еще бродивший в голове философа. Он ревностно начал читать свои молитвы. Он слышал их бешенство при виде невозможности найти его. "Что если", подумал он, вздрогнув: "вся ватага обрушится на меня?.." - "За Вием! Пойдем за Вием!" закричало множество странных голосов, и ему казалось, как будто часть гномов удалилась. Однако же он стоял с зажмуренными глазами и не решался взглянуть ни на что. - "Вий! Вий!" зашумели все; волчий вой послышался вдали и едва-едва отделяя лаянье собак. Двери с визгом растворились и Хома слышал только, как всыпались целые толпы. И вдруг тишина, как в могиле. Он хотел открыть глаза; но какой-то угрожающий тайный голос говорил ему: "Эй, не гляди!" Он показал усилие... По непостижимому, может быть, происшедшему из самого страха, любопытству глаз его нечаянно отворился. - Перед ним стоял какой-то образ человеческий исполинского роста. Веки его были опущены до самой земли. Философ с ужасом заметил, что лицо его было железное, и устремил загоревшиеся глаза свои снова в книгу. - "Подымите мне веки!" сказал подземным голосом Вий - и все сомнище кинулось подымать ему веки. "Не гляди!" шепнуло какое-то внутреннее чувство философу. Он не утерпел и глянул: две черные пули глядели прямо на него. Железная рука поднялась и уставила на него палец. "Вот он!" произнес Вий - и все, что ни было, все отвратительные чудища разом бросились на него... бездыханный, он грянулся на землю..."

В древних архаических ритуалах, как известно, такое хтоническое божество, как Вий (ему подобные), определяло «открытостью» или «закрытостью» своих глаз события смерти и жизни: глаз открытый нес смерть, глаз закрытый - жизнь 116. Пра-ужас - страх перед первоначальным хаосом; бесформенное состояние материи, с которой живому существу не установить иной связи, как только мортальной. Картина жуткого: смешение различных фрагментов тел, фигур, положений, звуков и криков, - надвигающийся и все более расширяющийся темный хаос, который может мгновенно поглотить мир живого. Невольное влечение к смерти, тяга к саморазрушению, к тому, что находится за порогом бытия - короче, любопытство к ничто, от которого так и не смог избавиться философ Хома Брут. Сила воздействия темного хаоса не в пугающих картинах Страшного Суда, а в тех «двух черных пулях», что убили бесстрашного Хому Брута, как только он взглянул в них. Этим смертоносным взглядом обладает подземный, железный человек - Вий, человек земли. Чувство страха, когда в норме, позволяет избежать контакта с угрожающим объектом (поиск безопасного места, бегство). Но его неконтролируемое нарастание приводит к тому, что объект страха оказывается за границей живого, полное торможение всех реакций, переживаемое не переводится в двигательное действие, шок и оцепенение: напуганный до смерти окаменевает. Заметим важную подробность: Вий указывает железным пальцем, - «Вот он!». Дело не столько в том, что Хома Брут становится видимым, сколько в том, что указательный жест Вия - это и жест касания. Можно, конечно, связать остроту переживания страха с объектом, - каков объект, таков и страх: «С нашей точки зрения, ужасность, т.е. свойство порождать в живых существах страх, есть объективное свойство вещи, ее консистенции, очертания, движения и т.д.»117 Действительно, в приведенном выше эпизоде особо чувствительные зоны страха располагаются в тех образах, которые угрожают касанием. И это происходит, естественно, потому, что дьявольское подземное воинство само по себе способно вызывать страх. Чувство ужаса нарастает по мере того, как эта неописуемо отвратительная масса, составленная из щупальцев и хоботов, отростков, пузырей и мешков, из «множества отвратительных крыл», «покрытая слизью» от растекающихся жидкостей, короче, эта желеобразная колышущаяся субстанция все больше заполняет церквушку. Эта масса все делает себе однородным, поглощает, она не подвластна ни форме, ни различию и угрожает заполнить собой весь христианский мир. Вот что вызывает ужас, - ужас касания. Компульсивная реакция автора-рассказчика четко размечает траектории отвращения, предваряющие наступление страха. Действие запрета: «Не смотри!» Потеря чувства оптической дистанции ведет к сжиманию, застыванию, скрючиванию, ведь и звуки, и запахи, и касания могут образовать настолько агрессивную среду, где самый элементарный акт зрения - дающий, собственно, безопасность - становится невозможным. Так, способность видеть, когда тебя не видят, ценна как непременное условие существования. Хома Брут совершает ошибку: вместо того, чтобы притвориться мертвым и незрячим, он попытался увидеть то, что не может быть видимо, он захотел распространить право жизни на область мертвого, увидеть собственный страх... тем самым избавиться от него. И поплатился за дерзость. Мертвое, оживая, зачаровывает: оно возвращает взгляд, обращенный к нему. Не просто пугаться, страшиться и избегать, а выдержать этот ужас, увидеть гримасу собственного страха. В одном из писем Гоголь признается: «Если бы кто видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся <...> Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света» 118. Двойное видение (зрение): видел как пишущий и видел как сновидящий; видел сам «вначале», и потом уже «содрогнулся», потому что увидел то, что не ожидал увидеть. Но самое главное: это «отсутствие света». В ходе письма, естественно, Гоголь пытается избавиться от первоначальных сцен ужаса, кошмара, но то, что они так ярко и подробно описываются, говорит о неустранимом влечении к тому, что за пределом жизни, - к убивающей силе ничто. Черный мертвящий зрачок Вия, «две черных пули» - символ остановки жизни; тот, кто видим и видим весь, тот мертв; только мертвый допускает то, что живой никогда не допустит, - полный обзор себя. Можно сказать, что Хома Брут умирает не из-за любопытства, а из-за незнания того, что смерть и есть страх. После страха нет смерти, смерть и есть страх. Знание - вот что противостоит страху смерти, тем более, - философия, которую изучал в бурсе Хома, но, видно, этого «главного знания» он и не имел. Там, где появляется страх перед мертвым, прекращается всякая миметическая активность, прерывается цепь метаморфоз, ускользаний и подмен. Хома Брут очерчивает вокруг себя границу против нечистой силы, но этого оказалось недостаточно, ибо его взгляд вожделел, невольно смещаясь от центра к опасной периферии (это стремление увидеть то, что нельзя видеть, увидеть саму смерть). Он не только не понимает, что с ним происходит, но и не знает за собой никакой вины. Хома Брут так и не смог уберечься от проникающей, темной силы именно потому, что центр души его блуждал и не имел гармонического единства и «места» в мире, поэтому-то он и гибнет... от страха 119. Так же гибнет и Акакий Акакиевич Башмачкин, утратив в ужасах потерь смысл существования. Почти все гоголевские персонажи имеют нечто внутри себя, какое-то небольшое темное пятно: метку природного хаоса, начального разрыва, расхлеста, «мертвую точку» - все они двойные, все они собственные копии и двойники-примитивы. Темное пятно - метка Черта.

На том самом месте, где должна быть душа, можно обнаружить темное пятно, сначала маленькое, едва заметное пятнышко, затем оно разрастается, становится заметным, расширяется и захватывает мир. Внутри прозрачного тела русалки небольшое темное пятно, точка, из которой рождается страх перед могильной чернотой Вия, переходящий в ужас... в эпидемию страха.




Мишель Монтень
Опыты. Книга I. ГЛАВА XVIII

О страхе



Obstupui, steteruntque comae, et vox faucibus haesit*.
* Я оцепенел; волосы мои встали дыбом, и голос замер в гортани (лат.)

Я отнюдь не являюсь хорошим натуралистом (как принято выражаться), и мне не известно, посредством каких пружин нанас воздействует страх; но как бы там ни было, это — страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта. И впрямь, я наблюдал немало людей, становившихся невменяемыми под влиянием страха; впрочем, даже у наиболее уравновешенных страх, пока длится его приступ, может порождать ужасное ослепление. Я не говорю уже о людях невежественных и темных, которые видят со страху то своих вышедших из могил и завернутых в саваны предков, то оборотней, то домовых или еще каких чудищ. Но даже солдаты, которые, казалось бы, должны меньше других поддаваться страху, не раз принимали, ослепленные им, стадо овец за эскадрон закованных в броню всадников,камыши и тростник за латников и копейщиков, наших товарищей по оружию за врагов и крест белого цвета за красный.

Случилось, что, когда принц Бурбонский брал Рим, одного знаменщика, стоявшего на часах около замка св. Ангела, охватил при первом же сигнале тревоги такой ужас, что он бросился через пролом, со знаменем в руке, вон из города, прямо на неприятеля, убежденный, что направляется в город, к своим;и только увидев солдат принца Бурбонского, двинувшихся ему навстречу, — ибо они подумали, что это вылазка, предпринятая осажденными, — он, наконец опомнившись, повернулвспять и возвратился в город через тот же пролом, через который вышел только затем, чтобы пройти свыше трехсот шагов в сторону неприятеля по совершенно открытому месту. Далеконе так счастливо окончилось дело со знаменщиком Жюля. Когда начался штурм Сен-Поля, взятого тогда у нас графом деБюром и господином дю Рю, этот знаменщик настолько потерялся от страха, что бросился вон из города вместе со своим знаменем через пролом и был изрублен шедшими на приступ неприятельскими солдатами. Во время той же осады произошел памятный для всех случай, когда сердце одного дворянина охватил, сжал и оледенил такой ужас, что он упал замертво упролома, не имея на себе даже царапины.

Подобный страх овладевает иногда множеством людей. Во время одного из походов Германика против аллеманов два значительных отряда римлян, охваченных ужасом, бросились бежать в двух различных направлениях, причем один из них устремился как раз туда, откуда уходил другой.

Страх то окрыляет нам пятки, как в двух предыдущих примерах, то, напротив, пригвождает и сковывает нам ноги, как можно прочесть об императоре Феофиле, который, потерпев поражение в битве с агарянами5, впал в такое безразличие и такое оцепенение, что не был в силах даже бежать: adeo, pavor etiam auxilia formidat (До такой степени страх заставляет трепетать даже перед тем, чтомогло бы оказать помощь. (лат.))

Кончилось тем, что Мануил, один из главных его военачальников, схватив его за плечо и встряхнув, как делают, чтобы пробудить человека от глубокого сна, обратился к нему с такими словами: «Если ты не последуешь сейчас за мною, я предам тебя смерти, ибо лучше расстаться с жизнью, чем, потеряв царство, сделаться пленником».

Крайняя степень страха выражается в том, что, поддаваясь ему, мы даже проникаемся той самой храбростью, которой он нас лишил в минуту, когда требовалось исполнить свой долг и защитить свою честь. При первом крупном поражении римлян во время войны с Ганнибалом — в этот раз командовал ими консул Семпроний — один римский отряд численностью до десяти тысяч пехоты, оказавшись во власти страха и не видя, в своем малодушии, иного пути спасения, бросился напролом, в самую гущу врагов, и пробился сквозь них с вызывающей изумление дерзостью, нанеся тяжелый урон карфагенянам. Таким образом, он купил себе возможность позорно бежать за ту самую цену, которою мог бы купить блистательную победу. Вот чего я страшусь больше самого страха.

Вообще же страх ощущается нами с большею остротой, нежели остальные напасти.

Многих из тех, кого помяли в какой-нибудь схватке, израненных и еще окровавленных, назавтра можно снова повести в бой, но тех, кто познал, что представляет собой страх перед врагом, тех вы не сможете заставить хотя бы взглянуть на него. Все, кого постоянно снедает страх утратить имущество, подвергнуться изгнанию, впасть в зависимость, живут в постоянной тревоге; они теряют сон, перестают есть и пить, тогда как бедняки, изгнанники и рабы зачастую живут столь же беспечно, как все прочие люди. А сколько было таких, которые из боязни перед муками страха повесились, утопились или бросились в пропасть, убеждая нас воочию в том, что он еще более несносен и нестерпим, чем сама смерть.


Греки различали oсобый вид страха, который ни в какой степени не зависит от несовершенства наших мыслительных способностей. Такой страх, по их мнению, возникает без всяких видимых оснований и является внушением неба. Он охватывает порою целый народ, целые армии. Таким был и тот приступ страха, который причинил в Карфагене невероятные бедствия. Во всем городе слышались лишь дикие вопли, лишь смятенные голоса. Всюду можно было увидеть, как горожане выскакивали из домов, словно по сигналу тревоги, как они набрасывались один на другого, ранили и убивали друг друга, будто это были враги, вторгшиеся, чтобы захватить город. Смятение и неистовства продолжались до тех пор, пока молитвами и жертвоприношениями они не смирили гнева богов.

Такой страх греки называли паническим.




Источник: http://vuso.at.ua/
Категория: Обсуждение работы СК в Укриане | Добавил: vuso (03 Январь 2008) | Автор: Админ W
Просмотров: 1170 | Рейтинг: 5.0/2
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]